Из Константинополя, что пал под натиском турок, я принесла в Москву не только титул и регалии. Принесла память о двуглавом орле, о мраморе императорских дворцов, о тяжести короны, которую больше некому носить. Здесь, в этих северных лесах, где снег лежит по полгода, я стала свидетельницей рождения иной державы.
Мой супруг, Иван Васильевич, был человеком твердой воли и холодного ума. Он собирал русские земли, как я когда-то собирала в дорогу византийские реликвии — методично, без лишних слов. Я смотрела, как рушатся стены новгородской вольности, как склоняют головы прежде гордые князья. Это было непохоже на нашу, византийскую, политику с ее интригами и шелковыми ядами. Здесь все решалось грубой силой и железной необходимостью.
Я привезла с собой греческих мастеров, зодчих, книжников. Каменные палаты в Кремле выросли на смену деревянным теремам. Сложный церемониал, непривычный для московского двора, понемногу входил в обиход. Я видела, как мой внук, Иван, мальчик с пронзительными глазами, впитывал эти две традиции — суровую северную и утонченную, но угасшую, южную. В его характере что-то от обеих.
Иногда, глядя на пламя в печи, я вспоминала не пурпур и золото Софии, а запах моря и кипарисов. Но здесь, в Москве, ковалась новая история. И я, последняя Палеолог, стояла у истоков, наблюдая, как из осколков Руси и тени Византии рождается нечто третье — царство, которое предстояло узнать миру.
